Своеобразная, до сих пор завораживающая эстетика национал-социализма, в которой выражала себя надрациональная сила этого движения, была не менее мощной, чем танковые колонны вермахта. И то, что, впервые за всю мировую историю, художник стал во главе многомиллионного народа, позволило искусству выразить себя в неожиданной и даже невозможной для себя форме – идеологии, политике и государстве. По сути, расовая доктрина национал-социализма, с её ариософской мифологией, в большей степени представляет собой эстетику в форме идеологии, чем теорию, которая опирается на факты (не зря Освальд Шпенглер язвительно заметил, что в «Майн Кампф» верна лишь нумерация страниц).
«Ариец», с его телесным и духовно-психологическим совершенством «белокурой бестии», поставленный во главу угла национал-социалистского мировоззрения, — это порождение ариософской эстетики, а не политики или экономики. Материальная объективация идеального образа «арийца», создание суперсовершенной социально-политической, экономической и военной организации «арийской нации», а также достижение ею мирового господства, стали главными, основополагающими задачами национал-социализма. И в этих задачах, эстетика проявляла себя как «воля к власти» «арийской» красоты/совершенства над уродством/несовершенством (физическим, духовным, интеллектуальным, нравственным) «неарийских», «неполноценных народов». Здесь компромисс невозможен, как невозможен компромисс между «прекрасным» и «безобразным». Поэтому приходится констатировать, что весь агрессивный пафос национал-социализма проявил себя как психологическая реакция на всё уродливое и безобразное. Естественно, что в данном случае критерий «прекрасного» и «безобразного» следует искать в германских архетипах, несущих в себе эстетические ориентиры. Именно поэтому для национал-социализма враг тождественен чему-то уродливому и безобразному как с физической/телесной, так и духовной/нравственной точки зрения. Здесь в полной мере проявила себя, присущая национал-социализму асхимофобия (от греч. άσχημος, «безобразное» и φόβος, «страх») – страх и нетерпимость по отношению ко всему уродливому, безобразному, несовершенному с точки зрения господствующих эстетических стереотипов.
Даже сейчас, когда материальная мощь Третьего Рейха превратилась в пыль, эстетика национал-социализма продолжает откладывать отпечаток на сознание людей, внедряя в него свои образы и смыслы.
Чем же являлось искусство для вождей Третьего Рейха, поставивших перед собой задачу тотального и радикального изменения всего мира?
Во-первых, искусство рассматривалось национал-социализмом в качестве психо-эстетического средства, при помощи которого власть непрерывно активировала коллективную силу немецкого народа, проявляющую себя в труде, творчестве, самосовершенствовании, национальной сплочённости, самопожертвовании и пр. Будучи художником, Гитлер прекрасно понимал силу искусства, способного воздействовать на души людей и соответствующим образом их преображать.
Во-вторых, для германского национал-социализма, искусство было эстетическим способом создания некоего духовного, интеллектуального, телесного и культурного эталона «арийца» (немецкого сверхчеловека). Все формы и проявления искусства Третьего Рейха были направлены на формирование образа «арийца», чьё совершенство и культивируемая привлекательность заставляли народ (особенно детей и подростков) этому образу соответствовать. Иначе говоря, при помощи искусства (и не только искусства), национал-социалистская партия Германии последовательно и методично создавала нового человека, максимально приближенного к идеальному образу абсолютно совершенного немца.
В-третьих, для национал-социализма искусство было одним из способов наглядной и эффективной демонстрации мощи, величия, грандиозности и исторической перспективы немецкой нации и Третьего Рейха. Гитлер строил национал-социалистскую Германию с расчётом на то, что даже её руины будут вызывать в человеческих душах благоговение и трепет.
«Народ представляет собой константу в непрерывном потоке явлений, — утверждал Гитлер. — Будучи постоянным и неизменным, он определяет характер искусства, которое, в свою очередь, становится перманентным. Поэтому не может быть никакого стандарта вчерашнего или сегодняшнего дня, модернистского или немодернистского характера. Определяющим должен быть стандарт «ценные» или «ничего не стоящие», «вечные» или «скоропреходящие» творения. Поэтому, говоря о германском искусстве, я считаю, что единственный стандарт для него – немецкий народ с его характером и жизнью, чувствами, эмоциями и эволюцией»…