Сходная запись появляется в третьей записной книжке (1897-1904): «Человек в футляре: все у него в футляре, когда лежал в гробу, казалось, улыбался: нашел идеал» (47, 9-10). На этом примере, поясняет З.С. Паперный, мы ясно видим, что идея не «предшествует» рождению образа, не иллюстрируется им и не переводится на художественный язык — идея задуманного произведения образна изначально. Рождающийся образ несет в себе определенную, пусть еще недостаточно отчетливую мысль. «Высокие кожаные калоши, солидные на вид», «строго и неумолимо» скребущие по тротуару, — не простая примета внешности учителя (набросок «Шульц») — они «хорошо выражают характер человека», который их носит, пишет З.С. Паперный. Слова в записной книжке: «Человек в футляре» — по-чеховски краткое, сжатое, образное определение. Это как бы живая «клеточка» развивающегося образа. Здесь уже неразделимо соединены мысль и конкретные детали, в которых она реализуется» (47, 11).
Чтобы быть убедительнее в своём суждении о том, что уже на начальном этапе зарождения образа он несёт в себе мысль или то, что эта мысль образна изначально, Паперный З.С. приводит нам другой пример, на этот раз обращаясь к творчеству А.С. Пушкина. «Задумывая поэму, пьесу, повесть, Пушкин, как правило, составлял предварительный план произведения. От этой привычки он не отказывался в течение всей жизни — сохранились планы первой его поэмы, с которой он выступил в печати, «Руслан и Людмила», и последней, опубликованной при жизни крупной вещи, романа «Капитанская дочка». Исследователь творчества Пушкина Д.Благой сопоставил эти планы с окончательным текстом произведений. И, что особенно нас интересует, Д. Благой подчеркивает: в предварительных «конспектах» Пушкин фиксирует не только основные моменты развития фабулы, но уже на этом этапе — отдельные образные детали» (47, 11).
И ещё один пример. Великий русский художник Илья Репин в своих воспоминаниях рассказывает о том, как родилась его картина «Бурлаки на Волге». Однажды, проезжая по Неве, он увидел бурлаков: «О боже, зачем же они такие грязные, оборванные? У одного разорванная штанина по земле волочится и голое колено сверкает, у других локти повылезли, некоторые без шапок; рубахи-то рубахи! Истлевшие — не узнать розового ситца, висящего на них полосами, и не разобрать даже ни цвета, ни материи, из которой они сделаны. Вот лохмотья! Влегшие в лямку груди оттерлись докрасна, оголились и побурели от загара… Лица угрюмые, иногда только сверкнет тяжелый взгляд из-под пряди сбившихся висячих волос, лица потные, блестят, и рубахи насквозь потемнели… Какой контраст с этим чистым ароматным цветником господ!» (47, 12).
Таким было первое впечатление, которое послужило прообразом будущей картины. И в этом первом впечатлении мы видим не только лишь внешние приметы персонажей. Уже здесь пробивается «острая, глубоко социальная мысль о контрасте между несчастными, доведенными до полускотского состояния людьми и «цветником» господ». Эта мысль как бы «срослась» с обликом бурлаков, с их рваной, истлевшей одеждой, угрюмыми лицами, сбившимися волосами. У художника сразу появилось желание воплотить эту мысль прямолинейно, изобразив бурлаков и прогуливающихся мимо них разряженных господ — молодых людей и барышень. Но вскоре он отказывается от такого «лобового» решения и продолжает поиски. Однако, по его собственным словам, он «не мог отделаться от группы бурлаков». Художник пишет все новые и новые наброски то отдельных лиц, то всей группы бурлаков. А затем, по совету своего приятеля художника Ф. Васильева, Репин отправляется на Волгу. Там он встречается с бурлаками и с жадностью впитывает новые впечатления, вглядывается в их лица, ищет «прототипов».
Описывая свои беседы с бурлаками, Репин признается, что в то время его «нисколько не занимал вопрос быта и социального строя, договоров бурлаков с хозяевами». Вместе с тем, мысль о сословном неравенстве жила в его сознании с самого начала, когда картина еще только задумывалась. И, несмотря на то, что он прямо не формулировал идеи создаваемого им произведения, с каждым мазком, с каждым наброском она все больше проступала в его картине.
Большой радостной находкой для художника было знакомство с бурлаком Каниным. «Что-то в нем восточное, древнее…- писал Репин. -А вот глаза, глаза! Какая глубина взгляда, приподнятого к бровям, тоже стремящимся на лоб. А лоб — большой, умный, интеллигентный лоб; это не простак…» И этот человек, с лицом грубым, но выразительным, взглядом хмурым, но не тусклым, а красивым, сильным, необыкновенным, помог художнику воплотить мысль, помог ей оформиться и развиться.