Героиня романа Л. Н. Толстого «Война и мир» Наташа Ростова попадает в театр, на оперное представление. Вот как описывает Толстой то, что увидела Наташа: «На сцене были ровные доски посередине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо, на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом, и стал петь и разводить руками. Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолчали, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться…»
Перед нами изображение театрального действия со «снятой» условностью. Вне законов условного все происходящее на оперной сцене действительно могло показаться «вычурно-фальшивым» и «ненатуральным». Интересны оговорки Толстого, поясняющие характер восприятия героини. Наташа попала на оперу «после деревни», и она «не могла даже слышать музыку». «После деревни» — почти то же, что «с точки зрения деревенского жителя» того времени, с точки зрения человека, не знакомого с оперным искусством и с условностью этого искусства. Говоря иными словами, с точки зрения «здравого смысла». Именно эта точка зрения и определила характер видения, восприятия Наташи.
Разумеется, Толстой, создавая эту сцену, имел свои важные художественные и социально-обличительные цели. И он нашел для этих целей очень сильный, очень убедительный художественный прием. Но то, что было для Толстого приемом, не нужно принимать за саму истину. Мы можем восхищаться толстовским сатирическим изображением оперного представления, но мы должны понимать, что это отнюдь не доказательство бессмысленности искусства. Ибо искусство имеет свои законы, свое внутреннее оправдание; оно не может подлежать суду «здравого смысла» и быть адекватным обыденной, бытовой реальности.
Особые законы искусства существуют в любом его виде. Гегель, говоря об искусстве живописи, сделал весьма
интересное замечание: «Человек может радоваться своему умению воспроизвести собственной работой и старанием то, что существует в природе. Но и эта радость, это восхищение остывают тем больше и даже превращаются в пресыщение и отвращение, чем более похожа копия на данный природой оригинал. Как было остроумно сказано, существуют портреты до отвратительности похожие».
Хорошим дополнением к этим словам Гегеля может служить шутливое и вместе с тем очень серьезное замечание художника Огюста Ренуара. Он утверждал, что в день, «когда художники сумеют передать иллюзию лесной сени, включая запах мха и журчание ручья, живопись перестанет существовать. Вместо того чтобы купить картину, ценитель отправится на прогулку в лес».
В живописи, как и в других видах искусства, максимальное соответствие изображения натуре отнюдь не адекватно понятию «правда». Портрет или, скажем, натюрморт, похожий до мельчайших деталей на свой жизненный оригинал, вполне может восприниматься зрителем как менее правдивый, нежели портрет или натюрморт, передающий лишь приблизительно внешний облик оригинала, но зато отражающий внутреннюю жизнь, дух его. Естественно, что это относится не только к портрету или натюрморту. «Близость к природе есть понятие совершенно относительное,— утверждал один из героев философского романа В. Одоевского «Русские ночи».— В Рафаэле находят ошибки против анатомии — но кто замечает их? Если б должно нам было более нравиться то, что ближе к природе, то дерево, например, Рюисдаля должно бы уступить первенство дереву, сделанному какою-либо цветочницею».
Теперь представим себе скульптурный портрет, который так точно, детально передает оригинал, что воспринимается нами уже не как произведение искусства, а как живой человек. Хорошо это или плохо? Несомненно, такой портрет произведет на нас сильное впечатление, но это будет впечатление неожиданности, странности, непредвиденного эффекта, а не эстетическое, художественное.