Это наше наблюдение можно отнести и к другим видам словесного искусства. Прямое правдоподобие в искусстве слова встречается реже, чем даже мы предполагаем. Искусство столь способно создавать иллюзию жизни, что эта иллюзия легко принимается за реальность.
Мы, например, охотно соглашаемся с утверждением, что таких людей, как Собакевич или Ноздрёв, было много в России. А в самом ли деле много? И главное, точно ли таких, какими их изобразил Гоголь?
Можно сказать определенно, что похожих на этих героев по существу своему, по отношению к жизни и к людям было среди правящего класса крепостнической России много. Но если бы мы их встретили, то совсем не тотчас бы признали. Реальный Собакевич, как пишет сам Гоголь, мог быть воспитан по моде, жить в Петербурге, есть не по пол бараньего бока с кашею, а какие-нибудь котлетки с трюфелями и вместе с тем быть человеком-кулаком, а значит, истинным Собакевичем.
Мир, созданный Гоголем в «Мертвых душах», — это не сама действительность и даже не копия действительности, а предельная ее концентрация. Это действительность «сгущенная», показанная как бы через увеличительное стекло. Гоголевский образ не столько передает реальное, сколько позволяет узнать реальное. Он в необыкновенном, преувеличенном показывает повседневное, обыденное, он заставляет увидеть то, «что ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи».
Сколько Собакевичей, Ноздревых, Плюшкиных, Коробочек видели современники Гоголя рядом с собой! Но эти Ноздревы и Плюшкины были ординарными, с заурядными привычками и даже с заурядными добродетелями. На вид они были совсем как нормальные люди, и присущая им ненормальность — ненормальность по существу — легко могла быть не замеченной окружающими. Но вот Гоголь показал их через увеличительное стекло, вывел их «выпукло и ярко на всенародные очи» — и отныне поняли их суть, отныне им уже не скрыться: они разоблачены высоким судом художника, судом искусства. И даже мы, люди иной эпохи, благодаря гоголевским персонажам лучше узнаём не только окружающих людей, но порою и самих себя.
Вот перед нами очаровательный человек — веселый, жизнерадостный, активный, человек широкой натуры. Но вы всё больше замечаете, что его бурная деятельность не приносит никаких плодов, что его жизнерадостность и энергичность нередко переходят в бесцеремонность и нахальство. Вы внимательно приглядываетесь к нему и вдруг мысленно восклицаете: «Ба, да это же Ноздрев! Чем же я восхищался? Как я этого раньше не замечал?» Созданный художником образ помог вам открыть то, что без его помощи еще долго оставалось бы для вас загадкой. Помог не только благодаря тому, что образ оказался удивительно похожим на жизненный оригинал, но не менее того и благодаря заметному отличию образа от оригинала.
Может быть, особенно сильный эффект открытия содержит в себе именно сатирический образ. Но сатирический образ как раз и менее всего «правдоподобен». Даже часто, чем менее правдоподобен, тем более правдив. Мы это видели на примере гоголевских героев. Еще ярче это видно па примере героев Салтыкова-Щедрина.
Вспомним градоправителя с органчиком в голове вместо мозга из «Истории одного города». В чистом виде, реально он абсолютно невозможен. Людей с механическим устройством в голове на самом деле в жизни не бывает. «Органчик» у Щедрина — это больше чем преувеличение, это совершенная фантастика. И все-таки этот образ глубоко связан с реальностью, с правдой жизни. Представляя «Историю одного города» английскому читателю, И. С. Тургенев писал о «серьезном и жестоком юморе» Щедрина, о его «самом трезвом реализме» «при самой необузданной игре воображения». Пусть в щедринских героях, подобных «Органчику», вовсе отсутствует правдоподобие, но они вызваны к художественной жизни потребностью познать правду, и они помогают ее познать. Человек, читавший Щедрина и встретившийся в жизни с чиновным начальником, которого отличает скудость мысли и отважное умение руководить с помощью раз и навсегда сформулированных начальственных окриков, легко догадается, что перед ним — щедринский «Органчик». И эта догадка станет более глубоким постижением правды реального. С помощью правды искусства — правды реального.
Именно это свойство сатиры выделял Владимир Ильич Ленин — свойство как бы через увеличительное стекло показывать социальные пороки общества. Недаром Ленин высоко ценил искусство Гоголя и Щедрина.
И у Гоголя, и у Щедрина фантастическое в образе не служит самоцелью, развлечением на досуге, а помогает лучше понять то, что в жизни примелькалось и порой уже представляется нормальным, не будучи таковым по существу. Сатирический образ служит средством постижения за привычной личиною — подлинного лица жизни. И в этом глубокая связь его с жизнью, в этом его реальность и правда.