Положим, перед нами скульптурный портрет, в котором переданы не только все линии лица и тела, но и все краски лица и тела, подлинные, живые краски. Будет ли такая многоцветная скульптура правдивее, нежели одноцветная? Едва ли. Скорее даже наоборот. Внутренние закономерности скульптурного образа таковы, что живое разнообразие красок, как правило, не приближает, а удаляет его от художественной правды. Раскрашенная современная скульптура легко может оказаться похожей на манекен. Потеряв известную долю присущей ей условности, скульптура потеряет вместе с тем и свою способность выражать через конкретно-чувственное и единичное общее и духовное.
Плоско понимаемое требование правдоподобия неприменимо и к искусству слова. Соотношение между художественной литературой и жизнью, которую она отражает, тоже» носит не прямолинейный, а сложный диалектический характер. Заметнее всего это в поэзии, в искусстве стихотворной речи. Заметнее потому, что «если обычная, прозаическая речь строится по тем же законам, по которым строится всякая письменная речь, то стихотворная речь не имеет какого-либо соответствия в речи практической» (слова советского ученого, филолога Б. В. Томашевского).
Мы приводили эпизод из «Войны и мира» — Наташа в оперном театре,— эпизод, построенный Толстым как взгляд на театральную сцену с точки зрения «здравого смысла». Лев Николаевич позднее не раз применял этот прием, желая показать искусственность жизни образованных верхов. С этой же точки зрения он оценивал стихотворное искусство. Толстой говорил об изложении мысли стихами, что это напоминает ему человека, который идет обыкновенным шагом, а потом вдруг, ни с того ни с сего, начинает приплясывать. Язык стиха казался Толстому искусственным, неправдоподобным. Однако и Толстой не мог устоять, например, против высокой художественной правды и красоты пушкинского «Евгения Онегина». Он говорил, что здесь «стихов не чувствуется», так все естественно. Критика стиха как формы искусства была достаточно остроумной; более того, она имела у Толстого веские внутренние основания. И все-таки с ней невозможно согласиться.
Стихотворная речь в самом деле неправдоподобна, если понимать это слово в буквальном смысле. Но в буквальном смысле неправдоподобным — в большей или меньшей степени — оказывается всякое искусство. Стихи воспроизводят не живую речь — их форма условна. Но стихи воспроизводят живое чувство — и в этом смысле они глубоко правдивы. Известный русский ученый А. А. Потебня говорил о состоянии «опьянения чувством», которое объясняет многие самые неожиданные явления в языке. «Опьянение чувством» во многом объясняет и существование стихотворной речи, которая только внешним, поверхностным образом представляется неестественной, неправдоподобной. Как содержанием, так и формой стихотворная речь в конечном счете и правдоподобна, и жизненна, ибо в основе ее лежит ритм, извечно определяющий человеческую жизнь и жизнь природы.
Защищая стихи, Маяковский заявлял: «А поэзия — пресволочнейшая штуковина: Существует — и ни в зуб ногой!» Само существование поэзии на протяжении всей известной нам истории человечества — лучшее ее оправдание и лучшее доказательство ее связи с жизнью, с живыми человеческими потребностями.
Показательно, что и Лев Толстой, в принципе отвергавший право стихотворного языка на существование, восхищался многими стихами Пушкина, Тютчева, Фета.
Несомненно, что стихотворный язык способен наиболее сильно, выразительно передавать ту правду, которую не способны передать с той же силой никакой другой язык и никакое другое искусство. В этом причина непоследовательности Толстого, да и всех других отрицателей поэзии.
В условности стихотворной речи заключены не только ее особенности, но и ее большие возможности. Стихи в большей степени, нежели проза, позволяют уклоняться от всего привычного и общепринятого, потому что сами, по природе своей, являются таким «уклонением». В известном смысле в мире стихов поэт чувствует себя свободнее, чем в мире прозы. В поэтическом повествовании легко могут опускаться некоторые существенные для прозаического произведения связи и мотивировки, менее обязательна временная и сюжетная последовательность. Языковое новаторство, композиционное и всякое другое в поэзии наблюдается чаще и появляется раньше, чем в прозе.
Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить А. С. Пушкина. Начав писать свое самое задушевное произведение, свой свободный роман «Евгений Онегин», Пушкин сообщает другу, поэту П. А. Вяземскому: «…я теперь пишу не роман, а роман в стихах — дьявольская разница!». Судя по самому роману, «дьявольская разница» для Пушкина — это прежде всего максимальная свобода стихового романа, максимальная возможность сочетания вымысла и правды, возможность концентрированного — конкретного и одновременно предельно обобщенного — изображения жизни.