Можно привести очень характерный пример из романа Толстого «Воскресение» — историю казни революционеров Лозинского и Розовского, которую рассказывает народоволец Крыльцов. История эта производит сильное художественное впечатление, а основана она на строго документальном материале. Толстой узнал о ней из записок политического заключенного, который сидел в киевской тюрьме и познакомился там с Лозинским и Розовским. Среди прочего в записках приводится такая деталь: когда 18-летнего Розовского должны были вести на казнь, он напоминает своим тюремщикам о лечебном чае, который ему прописал доктор: «Я нездоров, я выпью еще грудного чаю».
Эту деталь не выдумаешь. Она из жизни, она предельно натуральна. И по черновикам Толстого очень заметно, как он дорожил этой деталью. Текст истории Толстой переделывал трижды, и кардинально. В результате от той истории, которая известна по запискам политического заключенного, почти ничего не осталось. Но эта деталь сохранилась. Очевидно, она не просто потрясла Толстого и запомнилась ему,— она, по своей неподдельной трагической жизненности, послужила для него одним из главных творческих импульсов. Она помогла и писателю и читателю ощутить эту историю как нечто страшно близкое, не только понять, но и глубоко пережить ее эмоционально.
Говоря о прототипах и о жизненной основе художественных образов, не будем забывать, что одним из главных прототипов — «универсальным прототипом» — является для всякого писателя оп сам. Писатель всегда, вольно или невольно, пропускает своих героев через себя, через свою душу, через свой индивидуальный и неповторимый опыт. «Творить — то значит над собой нелицемерный суд держать», — говорил Ибсен. Он имел при этом в виду всякое творчество, даже самое «объективное» — эпическое.
Едва ли не в каждом герое художественного произведения заключена частица самого автора. Если это герой, который отнюдь не безусловно близок и дорог писателю, то он стремится максимально понять ею, поставить себя на его место, войти в его образ мыслей и чувствований. И с этим тоже связана удивительная жизненность героя, его художественная убедительность.
Работа писателя над образом героя означает в равной мере стремление к конкретизации и индивидуализации, стремление придать персонажу все черты живого человека — и вместе с тем тенденцию к отвлечению, к выражению через конкретный образ общей мысли. То есть создание образа человека в искусстве — это всегда и процесс художественной типизации. «У истинного таланта,— писал В. Г. Белинский,— каждое лицо — тип, и каждый тип для читателя есть знакомый незнакомец».
В этом афористически остром определении понятия «тип» выражено самое главное. Незнакомец — значит новый для читателя герой, человеческая неповторимость, без которой в образе нет и не может быть ощущения жизни. Знакомый — т. е. выражающий черты, которые встречаются не в одной только, человечески неповторимой личности, а во многих людях, несущий в себе родовые признаки.
Принцип типизации, понятый в таком смысле, по существу, характерен для всякого подлинного искусства и для любого его направления — не только для реалистических произведений, но и для произведений классицистских, романтических и т.д. Со сменой направлений меняется характер типизации, соотношение в образе индивидуального и общего, но как основа, как принцип типизация всегда есть. Она есть и в поэзии, и в искусстве театра, и в живописи, и в скульптуре. Даже сугубо портретная живопись или скульптура всегда заключает в себе, наряду с выражением индивидуального, мысль общего значения. Вспомним, к примеру, замечательный скульптурный портрет академика И. П. Павлова работы Сергея Конёнкова. В этом художественном образе воплощена не только неповторимая индивидуальность Ивана Петровича Павлова, но и высокое благородство истинного ученого и истинной науки.
Творческий процесс, в частности работа художника над созданием скульптурного портрета, во многом и сводится к стремлению выразить типическое — выразить в индивидуальном образе мысль общего значения.