Зависит ли эта «изумительная впечатляющая сила» от игры актера? В данном случае не обязательно. Ведь здесь не столько сами кадры, сколько их соотношение (боязливая улыбка — и по контрасту руки, судорожно щиплющие кожу) создает художественный эффект.
Монтаж в кино оказывается тем художественным средством, который и помогает актеру, ему служит, и действует иногда независимо от него, помимо него. Вот почему возможны кинофильмы — и прекрасные! — которые сняты без участия профессиональных актеров. Таковы, например, и «Броненосец Потемкин» Эйзенштейна, и «Похитители велосипедов» итальянского режиссера Витторио де Сика.
Но отсутствие профессиональных актеров в кино все-таки не правило, а исключение. Монтаж вовсе не освобождает киноискусство от актера, а самого киноактера — от необходимости выразительно, талантливо играть. Но монтаж способен придать и кинофильму в целом, и игре актеров новое своеобразие, усилить впечатление от актерского искусства.
С ростом зрелости и популярности киноискусства иногда возникала проблема: что интереснее, важнее для человека— кино или театр? В ряде стран (например, в послевоенной Италии) театр стал переживать кризис, и в этом кризисе обвиняли кино. Но обвинение было справедливым лишь отчасти. Истинный любитель театра, который получает наслаждение от искусства сцены, в кино вместо театра не пойдет. Если театр переживает кризис, то причины этого нужно искать прежде всего в самом театре. То же относится и к кино. (Впрочем, проблема эта шире: причину надо искать и в социальных условиях, в уровне духовных запросов общества, воспитываемого на многочисленных произведениях так называемой «массовой», т. е. духовно обедненной культуры. Но это серьезный разговор, который увел бы нас от лаконичного сравнения двух искусств — кино и театра.)
То, что театр и кино существенно отличаются друг от друга характером образности, языком, своеобразными возможностями передачи «жизни человеческого духа», обеспечивает долгую и одновременную жизнь обоим искусствам — при условии, что оба они, каждый своим путем, развиваются, обогащаются, постигают новые глубины.
Один из самых близких и дорогих для нас видов искусства — художественная литература. Чем она особенно близка нам? Вспомним еще раз слова Сезанна: «Литератор изъясняется при помощи абстракций, тогда как художник посредством рисунка и цвета наглядно передает свои ощущения, свое восприятие». Это высказывание помогло нам понять суть искусства живописи, но справедливо ли слово «абстракции» по отношению к языку литературы? И да, и нет.
Орудие литературы — слово; ее образы рисуются словесно. Недаром литературу называют «искусством слова». Но слова в известном отношении и в самом деле являются «абстракциями». Что такое реально стол, стул, дом, река, небо! Все это только знаки, наименования вещей. Поскольку язык есть не что иное, как система наименований, знаков, оп действительно основан на «абстракциях». И все-таки…
Все-таки те самые абстракции, с которыми имеет дело литература,— это не совсем обычные логические отвлечения. Для нас, людей, говорящих на том или ином своем языке, слова этого языка привычны с детства. Они входят в наш мир как самое важное и незаменимое, мы принимаем их как обязательный и тем не менее драгоценнейший дар. Они дают нам возможность общаться с людьми, понимать их и выражать свои мысли, познавать мир. Благодаря этому слова перестают быть для нас только знаками. Мы сроднились с ними, они живут в нас, они для нас конкретнее и ощутимее самых конкретных предметов. То, что в истоках своих есть отвлечение, абстракция, мы таковым не осознаем.
Великий мыслитель и художник итальянского Возрождения Леонардо да Винчи, противопоставляя литературе живопись, называл последнюю «всеобщей и универсальной» формой искусства. Но по отношению к литературе он был не прав. Литература тоже носит универсальный характер. Она универсальна и всеобща, может быть, даже больше, чем живопись. Только по-другому, в другом смысле.
Произведение литературы в том виде, в каком оно создано — непереведенное, понятно людям только одного языка, но зато неизмеримо большему числу людей, чем произведение живописи. Как часто можно услышать: я ничего не понимаю в живописи, в музыке, в зодчестве… Но так ли часто мы слышим: я ничего не понимаю в литературе? Как универсальный и всеобщий мы воспринимаем уже сам язык литературы. Он представляется нам адекватным нашему собственному языку. Мы все на нем говорим — и мы практически всё им выражаем. Вот почему искусство, основанное на словесном языке, кажется нам универсальным и всеобщим. В принципе оно таковым и является.