Автор рассказывает, как, прогуливаясь по деревне, он услыхал жалобный женский голос, говоривший: «То-то — кабы лошадь была!»
«Что-то сказало мне, что передо мной не что иное, как живая статистическая дробь, а чрез мгновение я уже с полной ясностью знал, что я вижу именно дробь в живом человеческом образе, вижу, что такое эти нулики с запятыми, с большими и маленькими. И мне ужасно захотелось подойти к этой живой дроби.
Дробь была баба лет тридцати, и рядом с ней стояла на земле маленькая, полуторагодовалая девочка. Обе они вышли из лачужки, у которой не было даже сеней. Против бабы и девочки стоял мужик, тоже, должно быть, какая-нибудь единица, деленная, по крайней мере, на десяток местных бюджетиков, потому что у него в спине на каждый квадратный фут было по четыре двухдюймовых дыры, и который, по-видимому, также знал, что „четверть» лошади не представляет ничего хорошего.
- Кабы у меня лошадь была, так уж отвез бы! — сказал он тоскливо.
- То-то без лошади-то неспособно! — сказала дробь-баба.
- Далеко ль до покосу-то?
- Да версты две будет.
- Так ты вот как…— задумчиво сказал мужик, деленный на десять.— Ты обед держи в одной руке, и косу в тоё ж руку приуладь, а подстилку и полушубок для девчонки на шею намотай… Вот и будет великолепно! Чуешь?
- А девчонка-то как?
- Пойдет!
- Да как же она босая-то пойдет? И две версты ей не убечь, я пойду скоро…»
То, что прежде было дано читателю в форме научного понятия, всем содержанием очерка переводится на язык искусства. Статистическая цифра под пером писателя принимает вид живой картины: сборов бабы на покос к мужу, непосильной, изнуряющей работы мужа на покосе,— принимает вид живых людей, живой бытовой и социальной драмы.
То, что показал нам писатель, мы ощущаем всеми нашими чувствами — переживаем. Переживаем потому, что правда о жизни раскрывается перед нами «в форме самой жизни».
Форма жизни — это то, что мы принимаем как самую жизнь, то, что отражает жизнь и само наделено приметами живого. Но форма жизни — это и есть образная форма. В определениях специфики искусства, данных Белинским и Чернышевским,— разные слова, но не разный смысл. То, что разные слова, для нас оказалось даже лучше. Это позволило нам полнее и нагляднее постигнуть смысл важного для понимания искусства понятия.
Пример, мною приведенный, в большей или меньшей степени показателен не только для литературного образа, но и для всякого художественного образа — в живописи, скульптуре, кино, театре и т.д. Например, изучая русскую историю в школе, знакомясь с ней по научным трудам, мы получаем представление о закономерностях исторического процесса, о событиях и их предпосылках, об исторических деятелях. Но эти наши представления носят довольно отвлеченный характер. Благодаря учебникам и научным источникам мы можем хорошо знать Петровскую эпоху, иметь представление о личности самого Петра, но почувствуем ли мы Петра и его время так живо, непосредственно, осязаемо, как это происходит, когда мы смотрим фильм «Петр Первый»? Помните Петра, которого играет замечательный советский актер Николай Симонов, царевича Алексея (Н. Черкасов), Меншикова (М. Жаров)? Будучи зрителями этого фильма, мы не только познаём прошлое, но и переживаем его, воспринимаем как прямые свидетели, современники. Прошлое, воссозданное в формах самой жизни — в художественных образах,— живо воздействует на нас, заставляет волноваться и сочувствовать его героям.
Нам известно, какими лишениями, жертвами и каким подвижничеством завоевал наш народ победу в Великой Отечественной войне. Но если война не коснулась человека лично, если он молод и родился уже после войны, то он знает это больше, чем чувствует. Однако когда тот же молодой человек смотрит кинофильм «Баллада о солдате» либо «Дом, в котором я живу», или видит на сцене спектакль по пьесе В. Розова «Вечно живые», или читает повесть о войне, написанную Василем Быковым или Константином Воробьевым,— его знания о войне, его восприятие войны получают совсем иной характер.
«Вместе с героями романов, повестей, фильмов, спектаклей участники войны как бы снова проходят по горячему снегу фронтовых дорог, еще и еще раз преклоняясь перед силой духа живых и мертвых своих соратников. А молодое поколение чудодейством искусства становится сопричастным к подвигу его отцов или тех совсем юных девчат, для которых тихие зори стали часом их бессмертия во имя свободы Родины»,— говорил Леонид Ильич Брежнев на XXV съезде нашей партии, оценивая роль искусства в жизни советских людей.