«Моя пуговка — ну ее к бесу — пуговка, что висела у меня на ниточке — вдруг сорвалась, отскочила, запрыгала (я, видно, задел ее нечаянно), зазвенела, покатилась и прямо, так-таки прямо, проклятая, к стопам его превосходительства, и это посреди всеобщего молчания! Вот и все было мое оправдание, все извинение, весь ответ, все, что я собирался сказать его превосходительству! Последствия были ужасны! Его превосходительство тотчас обратили внимание на фигуру мою и на мой костюм. Я вспомнил, что я видел в зеркале: я бросился ловить пуговку! Нашла на меня дурь! Нагнулся, хочу взять пуговку — катается, вертится, не могу поймать, — словом, и в отношении ловкости отличился. Тут уж я чувствую, что и последние силы меня оставляют, что уж все, все потеряно! Вся репутация потеряна, весь человек пропал!.. Наконец поймал пуговку, приподнялся, вытянулся, да уж, коли дурак, так стоял бы себе смирно, руки по швам! Так нет же: начал пуговку к оторванным ниткам прилаживать, точно оттого она и пристанет, да еще улыбаюсь, да еще улыбаюсь…»
Эта пуговица, по законам внутренней связи, вызывает представление о костюме героя, о его фигуре, о его физической и душевной потерянности. Через непорядок в малом и частном раскрывается совсем не малая человеческая беда, человеческая боль и трагедия. Многократно и продолжительное время привлекая внимание к оторванной пуговице, писатель тем самым не прямо и потому особенно выразительно говорит о человеке, которому эта пуговица принадлежит. Художник заставляет читателя увидеть своего героя во всей его невозможной, недопустимой для человека униженности, подумать о нем и никогда не забывать о таких, как он.
В искусстве слова иногда употребляется особый род метонимии, который носит наименование перифраз (от греч. реп — «вокруг», «около» — и ркгго — «говорю»). Перифраз — это употребление описательного выражения вместо прямого обозначения предмета. Описательное выражение основывается на характерных признаках предмета или человека. Мы можем сказать, например, не «Лев Толстой», а «автор „Войны и мира»», не «юность», а — «весна нашей жизни» и т. д. Или у Пушкина — «не луна», а (с заметным оттенком иронии) — «Сия небесная лампада, Которой посвящали мы Прогулки средь вечерней тьмы И слезы, тайных мук отраду». Во всех этих примерах между предметом, который мыслится, и тем, как он обозначен словесно, существует тесная связь. Наше восприятие перифраза в принципе подобно восприятию метонимии.
Употребление перифразов в литературе было особенно распространено во времена классицизма и отчасти во времена сентиментализма и романтизма. Классицизм и классицистская поэтика тяготели к «высокому». Перифразы помогали переводить обыденное в высокое, давали обыденному возвышенное наименование. Слово «солнце», например, связано с понятием достаточно бытовым и привычным. «Сие воздушное светило» представляется несравненно возвышеннее и, по понятиям классицистов, поэтичнее. То же можно сказать о выражении «возлюбленная тишина», которым Ломоносов в известной оде заменяет привычное и до некоторой степени обыденное слово «мир».
Иной смысл приобрели перифразы в произведениях сентименталистов. Н. М. Карамзин или И. И. Дмитриев заменяли перифразами то слова, которые с их точки зрения были слишком грубыми или избитыми. Так, вместо «новый знакомый» Карамзин в «Бедной Лизе» пишет: «Новый гость души ее…» О начале взаимного влечения Эраста и Лизы, о их свидании он говорит: «…но целомудренная, стыдливая Цинтия не скрылась от них за облако».
Подобные выражения во времена сентиментализма но казались смешными. Они имели облагораживающее назначение (отсюда специальное наименование этой разновидности перифраз — «эвфемизмы»). Такое назначение соответствовало господствующим художественным вкусам. Только позже, во времена реализма, над перифразами типа эвфемизмов стали иронизировать. Вспомним наиболее известный пример пародирования эвфемизмов. Гоголь в «Мертвых душах» рассказывает о губернских дамах: «Еще нужно сказать, что дамы города отличались, подобно многим дамам петербургским, необыкновенною осторожностью и приличием в словах и выражениях. Никогда не говорили они: я высморкалась, я вспотела, я плюнула, а говорили: я облегчила себе нос, я обошлась посредством платка. Ни в коем случае нельзя было сказать: этот стакан или эта тарелка воняет. И даже нельзя было сказать ничего такого, что бы подало намек на это, а говорили вместо того: этот стакан нехорошо ведет себя, или что-нибудь вроде этого…»
Как и метафора, метонимия существует не только в словесном общении и в искусстве слова. Она встречается и в других искусствах — во многих разновидностях и функциях.