Пейзаж в литературе может служить зеркалом человека: он может отражать самые высокие движения человеческой души. Всем памятна сцена аустерлицкого сражения в «Войне и мире». Тяжело раненный Андрей Болконский видит над собой небо — неизмеримо высокое, с тихо ползущими по нему серыми облаками. Ему кажется, что он никогда раньше не видел такого неба. Почему же он видит его теперь? На пороге возможной смерти до конца прояснились для князя Андрея истинные человеческие ценности: он осознал суетность честолюбивых мечтаний, открыл для себя высокую и чистую радость простого человеческого существования. Небо Аустерлица в этой сцене оказывается и зеркалом души героя, и символическим выражением вечного, нетленного, истинного. Так природа открывает человеку самого себя и одновременно — высшую человеческую правду.
Интересно, что «пейзажный» образ неба во многих случаях почти и не воспринимается в литературе как пейзажный. Слово небо и образ неба сделались постоянной метафорой, художественным символом. Они стали выражать нравственную высоту, высокую правду, духовное величие человека. Так это у Толстого, так и у многих других писателей и поэтов.
Обращение к пейзажу — явление особенно частое в поэзии. Считается, что некоторые поэты больше всего и знамениты стихами о природе. Так, певцами русской природы называют Фета, Есенина. Тютчев, один из глубочайших мыслителей в поэзии, был встречен своими первыми читателями (а среди них были Тургенев, Некрасов) как тонкий живописец природы.
В действительности стихи о природе часто только внешне относятся к пейзажным. По существу, они написаны о человеке. Немецкий поэт-романтик Л. Тик говорил: «В природе все родственно душе и настроено на один лад, на всякую песню она отвечает, она — эхо, и часто первая запевает то, что я думаю». Эти слова могли бы повторить вслед за Тиком не одни только романтически настроенные художники слова. Частое обращение поэтов к изображению природы вызвано прежде всего потребностью глубоко и полно раскрыть человека.
Возникает, однако, вопрос: если в стихах о природе главное — человек, а не сама природа, то зачем поэты говорят и пишут о природе, вместо того чтобы писать непосредственно о человеке? Постараемся решить этот отнюдь не праздный вопрос.
В искусстве слова (как, впрочем, и в других видах искусства) существуют два существенно различных способа выражения: прямой и косвенный. Писатель может называть вещи своими именами и может говорить о чем-то не прямо, а иносказательно, так, чтобы читатель сам додумывал то, на что он только указывает ему косвенным образом. Каждый из этих способов имеет свои достоинства. Однако с художественной точки зрения второй способ в некотором смысле оказывается более предпочтительным. Предпочтительным — потому что не исчерпывает темы до конца, оставляет простор читательскому воображению, как бы приглашает читателя мыслить. Процесс чтения в таком случае становится более активным, он превращается в известной степени в процесс сотворчества. Косвенный способ выражения оказывается потенциально более образным, ибо он приводит в движение психологический механизм ассоциаций и аналогий.
В. Одоевский писал в романе «Русские ночи»: «Ты знаешь мое неизменное убеждение, что человек если и может решить какой-либо вопрос, то никогда не может верно перевести его на обыкновенный язык. В этих случаях я всегда ищу какого-либо предмета во внешней природе, который бы по своей аналогии мог служить хотя приблизительным выражением мысли».
Эти слова В. Одоевского в какой-то мере объясняют, почему поэты так тяготеют к описаниям природы. Пейзажные стихи могут быть родом аналогий и языком аналогий. В них в таких случаях говорится о природе, но по аналогии читатель воспринимает это и как слово о человеке — о самом сокровенном в человеке.
Чтобы пояснить эту мысль, приведу пример из другой области словесного искусства. Вспомним пьесу Чехова «Дядя Ваня». Ее герой, доктор Астров, только что навсегда распрощался с Еленой Андреевной, в которую влюблен. Он подходит к географической карте, машинально рассматривает ее и произносит: «А должно быть, в этой самой Африке теперь жарища — страшное дело!»
При чем тут Африка? Какое отношение к тому, что чувствует Астров, имеет африканский климат? Прямого отношения, разумеется, не имеет. Но слова Астрова об Африке по аналогии, по тончайшим ассоциациям говорят нам о внутреннем состоянии героя. Их истинное, глубокое значение мы воспринимаем не прямо и не в строго намеченных логических рамках, но по свободной, своего рода музыкальной аналогии.
Именно так воспринимается нередко и пейзаж в поэзии. Он тоже по внутренней структуре своей носит музыкальный характер. И он способен рассказать нам о неуловимых, тончайших движениях человеческой души.
Вспомним стихотворение Тютчева «Весенние воды». О чем оно? Разумеется, о весне в природе. Но еще больше, еще прежде — о весеннем наплыве человеческих чувств. Все стихотворение — гимн человеческой весне и человеческой радости.