Переносное, иносказательное значение образа может быть не только метафорическим. Еще один способ переноса значения с одного слова на другое — метонимия.
Как и метафора, метонимия есть путь образного мышления. Но внутренний механизм создания и восприятия образа в метонимии иной, нежели в метафоре. Понимание метафоры, как мы знаем, основано на сходстве явлений. Понимание метонимического образа основано не на сходстве, а на различных внутренних и внешних связях предметов. Связь может быть по смежности понятий, по отношению целого и части, действия и атрибута действия и пр.
Я обращаюсь к знакомому с вопросом-просьбой: «Вы не можете мне достать Пушкина?» Тот, к кому я обращаюсь, нисколько не удивлен, хотя с точки зрения прямолинейной логики должен бы удивиться. Как он может достать Пушкина — самого Пушкина, Александра Сергеевича? Однако никаких сомнений у него не возникает. И не возникает потому, что наше мышление, как принято теперь говорить, «запрограммировано» не только на прямое восприятие слова-образа, но и на возможное переносное, иносказательное. Эта способность заложена в каждом человеке — иначе художники не могли бы, не имели бы права пользоваться метафорами и метонимиями.
Когда нам говорят: «достаньте Пушкина», «дайте Пушкина», мы помимо своего сознания, автоматически как бы включаем механизм восприятия по смежности, по ассоциации. Пушкин — это не обязательно он сам, это может быть и нечто с ним связанное, например произведения Пушкина. Что именно имеется в виду в каждом случае, позволяет нам догадаться речевой контекст. И соображаем мы мгновенно, не отдавая себе в том отчета, по привычке.
Я задаю вопрос: «Сколько тарелок ты сегодня съел?», «Сколько чашек ты выпил?» Такие вопросы совсем не нелепость. Меня никто в этом случае не поймет буквально: когда я говорю о тарелках или о чашках, каждый понимает, что речь идет об их содержимом.
Метонимия, как и метафора, существует в нашем обычном речевом общении — потому она существует и в речи художественной. Мы уже говорили, что, по существу, в художественной речи нет ничего такого, что не присутствовало бы в речи обычной. Но в художественной речи все становится интенсивнее и целенаправленнее, все подчинено созданию образа и наиболее полному его восприятию.
«Медный всадник» Пушкина начинается словами: «На берегу пустынных волн…» Что означает в этом контексте берег волн? Берег ручейка? или моря? или большой реки? Два последних решения возможны, первое — невозможно. Значение образа определяется нашим мысленным мгновенным представлением, где есть, где бывают волны. В ручейке — не бывают. Зато бывают на море или на большой реке. Значит, пушкинское на берегу волн — это может быть берег моря или реки. В таком значении слова эти нами и воспринимаются.
Но зачем понадобилось поэту не прямо, а иносказательно выражать свою мысль? Художественная функция метонимии в общем близка к функции метафоры. Метонимия делает процесс художественного восприятия не только более активным, но и более конкретным, осязаемым. Представить себе просто берег моря, просто берег реки или берег пустынных волн — это совсем не одно и то же. В словах море, река гораздо больше отвлеченного, «знакового», нежели в словах пустынные волны. Берег пустынных волн — это не название, не обозначение понятия, а маленькая картина: она вызывает представление о водной глади, на которой играют волны, о воде в движении, в живом и жизненном облике, причем облике суровом, мрачном.
Художественный образ всегда имеет в своем основании нечто частное и конкретное. Метонимия оказывается важным элементом художественного языка в частности и потому, что она является хорошим средством перевода общего понятия в конкретное представление и образ.
Приведу еще один пример из «Медного всадника»: «Все флаги в гости будут к нам…» Что такое флаги? Это могут быть корабли разных стран — по связи с флагами, которые развеваются на корме каждого корабля. Это могут быть просто разные государства — потому что флаг есть непременный символ государства. Подходит и каждое из этих значений в отдельности, и оба в совокупности. В этом случае образная природа метонимии проявляется особенно очевидно. В отличие от логического понятия, которое тяготеет к однозначию, образ многозначен. Для образного мышления это не недостаток, а достоинство. Метонимия тем и хороша, что она создает представление максимально живое, конкретное и вместе с тем максимально богатое смыслами.
Между метафорой и метонимией порой трудно установить четкую границу. А. А. Потебня, на которого я уже не раз ссылался, указывал, что конкретные случаи использования художниками различных образных средств речи «могут представлять совмещение многих тропов».
Эта подвижность тропов вызывает определенные трудности при языковом анализе художественного текста, особенно в учебной аудитории. Но эта же подвижность вместе с тем доказывает, что тропы, в частности метафора и метонимия,— не просто прием, а прежде всего особенный способ художественного мышления.