Нас интересует образ, образное мышление как особенная примета и основной, определяющий признак искусства. Но может быть, специфическая форма искусства определялась еще как-нибудь, с помощью других слов? Если бы было так, то мы смогли бы через сопоставление этого другого слова со словом «образ» лучше понять подлинный смысл последнего.
Иное определение специфической формы искусства действительно существует. Оно принадлежит писателю и критику не менее авторитетному, чем Белинский, — Н. Г. Чернышевскому. Чернышевский утверждал, что искусство изображает жизнь «в форме самой жизни». «Искусство вернее достигает своей цели, нежели простой рассказ, тем более ученый рассказ: под формою жизни мы легче знакомимся с предметом, гораздо скорее начинаем интересоваться им, нежели тогда, когда находим сухое указание на предмет».
Это определение специфики искусства кажется нам менее привычным, чем определение, предложенное Белинским. Но именно из-за относительно меньшей привычности оно заставляет нас задуматься и лучше разобраться в существе дела. Ставя перед собой цель до конца уяснить слова Чернышевского, вернемся к сопоставлению науки и искусства. Только теперь сделаем это не в общем плане, как делали прежде, а на одном конкретном примере.
Среди множества отраслей научных знаний существует наука, называемая «статистикой». Она имеет дело с самыми жизненными явлениями, но при этом оперирует не конкретными, живыми, а отвлеченными данными. Статистика изучает современную жизнь и современное состояние общества — экономическое, демографическое, этнографическое и т. д., даже нравственное. Это серьезная и важная наука. Недаром ее ценил Владимир Ильич Ленин, охотно и много занимался ею.
Все сведения о состоянии общества статистика подает в числовом и процентном выражении. Это делает ее данные удобными для пользования, по-своему наглядными. Это позволяет статистике выражать в самом общем виде существенные закономерности жизни.
Положим, дело происходит во второй половине XIX века. С помощью статистических методов в одной из губерний России обследуется имущественное положение крестьян, степень их благосостояния. Обследование выявляет поразительные факты крестьянского разорения, нищеты, в частности безлошадность большинства крестьянских хозяйств. Одна лошадь приходится в среднем на четыре «ревизские души», т. е. на четырех работающих мужчин. Это страшно мало. Статистика говорит о бедности крестьян на своем языке: четверть лошади на ревизскую душу!
Всякий человек легко сообразит, что означает «четверть лошади», догадается, какая беда стоит за этой цифрой. Но догадается, поймет, прежде всего, рассудком, отвлеченно. Едва ли найдется много людей, которые воспримут непосредственно через эту цифру самый факт беды и при этом исполнятся живой болью. А нужно, чтобы эту цифру, этот многозначительный, но отвлеченный знак как можно больше людей восприняли как беду. Этого требуют интересы общественного развития, этого требуют неотложные нужды народа.
Все это хорошо понимал Глеб Иванович Успенский. Он относился к числу тех демократически настроенных и высокогуманных русских писателей, которые свое главное па-значение видели в том, чтобы помогать народу, привлекать внимание читателей к его нуждам. Данные статистики дополняли собой наблюдения самого Глеба Успенского, давали ему материал для общих выводов. Эти выводы он решил сообщить читателю не в готовом виде, не на языке сухих цифр, а путем изображения живой, реальной жизни.
Так у Г. Успенского возник замысел написать ряд очерков под общим заглавием «Живые цифры». В самом названии отражается смысл этих зарисовок. Оживить цифру, показать воочию ее трагический смысл — такова задача задуманных Успенским очерков.
Первый очерк цикла «Живые цифры» носил название «Четверть лошади». Вывод статистического обследования крестьянских хозяйств послужил для писателя исходной точкой, от которой он вел свой сюжет.
Повествование начинается раздумьями над статистической дробью. Над реальным смыслом дроби задумывается автор, задумываются и его персонажи. Один скептически настроенный сельский житель иронизирует:
— Но что ж означает четверть лошади? Какая такая лошадиная четвертая часть? Которая же первая-то часть у ей? Это даже, прямо сказать, насмешка одна!
- Ну как же так!
- И очень просто!.. Положительно одно издевательство!.. С кирпича, с беременной бабы, с трубы все можно что-нибудь взять и даже в карман положить… А это уж — черт знает что! Четверть лошади!..»
Хотя сам автор понимает значение такой дроби, но он готов присоединиться к этой издевке над цифрой. Цифра говорит его уму, а не сердцу — она его не волнует. Впрочем, так было до поры до времени — пока цифра оставалась только цифрой, только знаком отвлечения и обобщения. «Но вот, — говорит автор, — совершенно неожиданно со мною происходит переворот: я собственными глазами увидел четверть лошади, я теперь знаю, что такое четверть лошади; знаю, что эта четверть — не пустяки, что эта дробь имеет весьма серьезное значение».