Было бы, однако, заблуждением считать, что слова нашего обыденного языка и слова, которыми пользуется как художественным материалом писатель, во всем тождественны. В основе языка литературы лежит, конечно, не какой-то особый, а общеупотребительный, общенародный язык,— но писатель использует его не механически: он производит отбор в своих художественных целях, каждый раз разных, он использует язык не просто для общения, а как средство изобразительности и выразительности, как средство создания образной картины жизни.
То, что для обыденного языкового общения имеет второстепенное значение, приобретает часто решающее значение для писателя. Ему дорого и ценно слово в его и общепринятых, и возможных значениях, во всех его оттенках, в его историческом развитии, в его эмоциональном ореоле. Для писателя особенно важно, что слово — не просто обозначение того или иного предмета, но и воплощенная в этом обозначении, в этом знаке история предмета, его живая жизнь (неписатели обычно не помнят об этом). Слово важно писателю не одним своим прямым смыслом, но и многочисленными ассоциациями, которые оно вызывает. Ассоциации иногда для него даже важнее, нежели прямой смысл. Важнее потому, что они могут служить источником создания образа.
Приведу пример. Для нашего обычного языкового общения почти безразлично, как именно сказать: «Я увидел на улице коня», «Я сел на коня» или «Я увидел лошадь», «Я сел на лошадь». Конечно, разницу в оттенках нельзя не заметить, но просто в общении мы этой разницей легко пренебрегаем. Произведем теперь заведомо искусственную мысленную подстановку, которая в науке носит название «стилистического эксперимента». Допустим, что в известных строчках из «Медного всадника» вместо знакомых пушкинских слов мы обнаружили бы следующие: «Куда ты скачешь, гордая лошадь. И где опустишь ты копыта…» Несомненно, мы испытали бы странное, не очень приятное ощущение. Замена одного слова другим — в общеязыковом смысле синонимическим — показалась бы нам не только не адекватной, но и просто кощунственной. Мысль о высоком обернулась бы пародией на высокое. То, что в обыденном языке воспринимается нами как синонимическое, в языке художественном совсем не обязательно остается таковым.
Художественный текст подобен магнитному полю сильнейшего действия. Слова в нем живут не отдельной жизнью, а притягивая и отталкивая окружающие слова, оказывая на них влияние, пронизывая их своей энергией. Художественный контекст — это не статичные слова, следующие одно за другим в логическом ряду, а слова движущиеся, живые и потому связанные между собой не только внешней, но и глубокой внутренней связью. Устанавливая между словами связи — смысловые, эмоциональные, интонационные, ритмически-музыкальные, писатель тем самым и обогащает, и обновляет слово, и сообщает ему образный характер.
Писательский дар неотделим от глубокого и тонкого чувства слова. Глубоко и тонко чувствовать слово — это значит ощущать не только словарные, но и потенциальные его значения, видеть то, что заключено в слове, и то, что стоит за ним. Художественное, образное слово перестает осознаваться как привычный для нас, обыденный знак, почти бессознательно связанный с определенным предметом или явлением. Образное слово — это слово активное, приводящее в движение и нашу мысль, и пашу фантазию.
В статье «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?» Лев Толстой дал глубокое определение художественного слова. Он рассказывает о том, как вместе с учениками, крестьянскими ребятишками, писал сочинение. Особенно активно помогал ему мальчик по имени Федька: «…побочная черта, что кум надел бабью шубенку, я помню, до такой степени поразила меня, что я спросил: почему же именно бабью шубенку? Никто из нас не наводил Федьку на мысль о том, что кум надел на себя шубу. Он сказал: „Так, похоже». Когда я спросил: можно ли было сказать, что он надел мужскую шубу? — он сказал: „нет, лучше бабью». И в самом деле, черта эта необыкновенна. Сразу не догадаешься, почему именно бабью шубенку,— а вместе с тем чувствуешь, что это превосходно и что иначе быть не может. Каждое художественное слово, принадлежит ли оно Гёте или Федьке, тем-то и отличается от нехудожественного, что вызывает бесчисленное множество мыслей, представлений и объяснений. Кум в бабьей шубенке невольно представляется вам тщедушным, узкогрудым мужиком, каков он, очевидно, и должен быть. Бабья шубенка, валявшаяся на лавке и первая попавшаяся ему под руку, представляет вам еще и весь зимний и вечерний быт мужика. Вам невольно представляется, по случаю шубенки, и позднее время, во время которого мужик сидит при лучине, раздевшись, и бабы, которые входили и выходили за водой и убирать скотину, и вся эта внешняя безурядица крестьянского житья, где ни один человек не имеет ясно определенной одежды и ни одна вещь своего определенного места. Одним этим словом: „надел бабью шубенку» отпечатан весь характер среды, в которой происходит действие…»