Искусство есть особый путь человеческого познания, познания не поверхностного, а глубинного. Именно для того, чтобы проникнуть в глубины жизни, художник может нарушать в образе реальные пропорции, придавать ему необыкновенные, фантастические формы. И так вд только в сказке или сатире. Отклонения от правдоподобия, которые бывают так заметны в сказках или в сатирических произведениях, пусть в меньшей степени, но существуют и в других видах словесного искусства.
Друг Пушкина поэт и переводчик Павел Катенин, прочитав «Евгения Онегина», заметил, что «переход от Татьяны уездной барышни к Татьяне — знатной даме» в романе оказался «слишком неожиданным и необъяснимым». Пушкин как будто согласился с этим замечанием Катенина, даже сказал, что оно обличает «опытного художника». Но при этом ничего не стал менять. И был прав.
Полнота реальных мотивировок не всегда обязательна для искусства. Во имя высших художественных целей искусство допускает и отступления от жизненной логики, и прямые противоречия ей, которые заметны для аналитического рассудка, но совсем не мешают читательскому или зрительскому восприятию.
Герой комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» Чацкий ведет себя крайне нелогично. Он приезжает к любимой, «не заехав домой, чтобы обриться, переодеться,— и заезжает когда же? в шесть утра!» Войдя в дом Фамусова, он тут же требует свидания с Софьей. Увидев ее, тотчас начинает рассыпаться в нежных признаниях и обличительных монологах. В последнем действии Чацкому изменяет не только ум, но и элементарное приличие: он становится тайным свидетелем любовного свидания и ничем не выдает себя, пока не узнаёт истины. Все это заметил в поведении Чацкого Белинский и не удержался от восклицания: «Воля ваша, не по-светски, не умно и не эстетически!»
Еще раньше сомнения в мотивированности поступков Чацкого высказывал Пушкин. Но Пушкин же сделал замечательное признание, под которым, наверное, подписался бы и Белинский. Осудив Чацкого, высказав недоумение по поводу увлечения Софьи Молчалиным, Пушкин пишет далее: «Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался. Эти замечания пришли мне в голову после…»
Читатель или зритель, воспринимающий произведение искусства,— это человек не столько сомневающийся, сколько доверчивый. Зритель, читатель — это тот, кто заранее «присягнул на веру» в не совсем настоящий, иллюзорный, но по-особому правдивый художественный мир. Такая вера — закон искусства, закон его восприятия. Размышляя о закономерностях искусства, В. И. Ленин с одобрением цитировал слова Фейербаха: «Искусство не требует признания его произведений за действительность».
Мы достаточно подробно рассмотрели понятие «художественный образ» с точки зрения его соотношения с жизнью. Многочисленные примеры, приведенные мною, должны были убедить вас в том, что прямое отождествление искусства и действительности, образа и его возможного жизненного прототипа неправомерно, ошибочно. Но здесь возникает другой вопрос: не означает ли признание условности искусства, признание нетождественности образа в искусстве и в обыденной жизни — согласия с правом художника на произвол?
В самом деле, где границы фантазии, свободы художника? И есть ли такие границы? Где кончается глубокое, содержательное творчество и начинается штукарство, всякого рода эрзац-творчество? Это очень существенный вопрос. Он имеет не только теоретическое, но и весьма актуальное практическое значение.
В современном искусстве Запада существует много видов так называемого «модернистского» искусства (от французского слова moderne — «новейший», «современный»). В своих крайних видах это искусство формалистическое, т. е. ставящее на первое место не смысл, а форму. Такое искусство является следствием общего кризиса буржуазной культуры. Но оно ищет для себя объяснения в самих закономерностях искусства. Право художника не копировать действительность, а воссоздавать ее творчески, право на условность служит модернистам теоретическим оправданием их изысков, уводящих и самого художника, и читателя, зрителя от реального мира и реальных его сложностей в мир надуманный, искусственный. Эти изыски приводят к подмене сложных мыслей и чувств, сложностью, запутанностью формы, нарочитой зашифрованностью содержания. А само содержание, когда к нему удается пробиться сквозь сложности формы, нередко оказывается весьма ординарным.